tec_tecky: (Default)
Read more... )

Каждый из нас призван к дорастанию до Бога. "Будем подобны Ему, потому что увидим Его, как Он есть".
То есть дорастание, в том числе, нашего восприятия и уровня способности воспринимать Бога и понимать Его ответы.
И в этом смысле замечательна совершенно цитата еще одна из того же послания Апостола Иоанна, где он говорит о том, что "все, что в мире - похоть плоти, похоть очей и гордость житейская не есть от Отца, но от мира сего. И мир проходит, и похоть его, а исполняющий Волю Божию пребывает во век".
Это тоже цитата, которую совершенно неправильно было бы читать в каком-то морализаторском смысле. Потому что здесь, собственно, Иоанн предваряет вот эту свою фразу о том, что мы еще не то, что мы есть на самом деле. Потому что еще не открылось, чем мы будем. Потому что нашу определенность мы получим только за пределами этого мира. Иоанн говорит, и эту фразу очень часто читают так, что "похоть плоти, похоть очей и гордость житейская" - это как бы слишком большие наши желания, слишком большое наше влечение к тому, что есть в мире. На самом деле Иоанн говорит о прямо противоположном.
Иоанн говорит о похоти плоти как о желании, которое направлено не на плоть, а только на плоть. То есть он говорит о похоти плоти как о том желании, которое в человеке ищет слишком малого, которое останавливается на самом поверхностном и самом легко достижимом. На том, что, в общем, взаимозаменяемо. Похоть очей - здесь Иоанн опять же говорит о том, что мы слишком быстро останавливаемся на поверхностном образе. Что мы не проникаем внутрь и не видим истинного образа, который заключен в человеке. Гордость житейская - говорит о том, что, когда мы ищем деятеля в мире, мы останавливаемся на себе как на деятеле, не понимая, что истинным двигателем наших поступков может являться кто-то другой. Потому что мы не знаем даже ближайших причин и ближайших следствий наших поступков. И поэтому, если добавить чуть-чуть логики, нам очень трудно рассматривать себя как самостоятельного и независимого деятеля. Но гордость - это то, что заслоняет от нас возможность видеть хоть чуть-чуть дальше.
То есть Иоанн говорит здесь о том, что мы останавливаемся на проходящем образе мира. Мы не хотим проникнуть до его глубины. Иоанн обвиняет нас не в избытке желания, как может показаться, а в его радикальном недостатке. Мы слишком быстро насыщаемся самым поверхностным, что нам предлагают и предоставляют. Мы слишком мало хотим.
Мы сами гораздо больше, чем мы думаем, и мы призваны тоже хотеть гораздо большего, чем мы осмеливаемся обычно хотеть.
И вот, если мы отпускаем свое желание, то есть, если мы не останавливаемся на поверхности вещей, то нашим учителем может быть весь мир.
Потому что Господь всегда с нами разговаривает, всегда нам отвечает. Он разговаривает с нами вещами этого мира, Он разговаривает с нами случайно услышанными словами, Он разговаривает с нами неслучайно услышанными словами, и, в принципе, все, что происходит вокруг нас, обращено к нам.
Господь, как хороший автор романа, пишет роман нашей жизни, которого мы являемся протагонистами. И в этом смысле каждый может сказать, что мир вращается вокруг нас.

ОТСЮДА

В общем, тут скрытый смысл.

Via

tec_tecky: (Default)
Академия рысьеглазых (Accademia dei Lincei), помещающаяся в римском палаццо Корсини, выполняет функции академии наук Итальянской республики. Академики называют себя рысьеглазыми в знак признания особой зоркости зрения, которая необходима для научного познания, и которая особо присуща рыси (итал. lince, лат. linx) — дикой лесной кошке.

Эпитет родился из переосмысления классического оборота «Линкеевы глаза» — намёк на остроту зрения Линкея, вперёдсмотрящего у аргонавтов, и, одновременно, на зоркость рыси.



Старейшая научная академия Италии была основана в 1603 году умбрийским аристократом Федерико Чези и в течение трёхсот лет оставалась интеллектуальным центром итальянской науки. Первоначально членов академии было всего четверо. Шестым и наиболее авторитетным членом академии стал в 1611 году Галилей.

В 1871 году академия получила статус национальной академии наук, однако при Муссолини влилась в состав новообразованной Королевской академии Италии. После Второй мировой войны по настоянию Бенедетто Кроче Академия рысеглазых была восстановлена в прежнем виде.

Кошачий глаз

Read more... )


Утверждают, что минерал Кошачий глаз привлекает к своему владельцу взаимную любовь, делает его верным в супружестве и дружбе. Привлекает камень к хозяину и симпатию окружающих людей. Изделия с кошачьим глазом следует носить робким и неуверенным в себе людям — он наделит их мужеством, обаянием, привлечет к ним внимание окружающих. Более того, самоцвет является настоящим миротворцем. Он помогает человеку избегать конфликтов, наладить отношения в семье и на работе, привлекает благосклонность начальства.

Если подарить украшение с кошачьим глазом самому непримиримому врагу, то вскорости он изменит свое отношение к дарителю и может стать его другом. Юношам и девушкам камень помогает лучше адаптироваться во взрослой жизни, безболезненно пережить переходный возраст.

Астрологи настоятельно рекомендуют кошачий глаз людям, рожденным под знаками Скорпиона и Рака, однако им не следует носить самоцвет в сочетании с другими камнями. Остальным знакам зодиака камень можно носить в любом сочетании.

tec_tecky: (Globe)
Тот, кто имеет хоть какое-то представление о театре, понимает его как проекцию человеческой экзистенции на сцену, которая демонстрирует экзистенции ее саму вне ее самой. Поскольку экзистенция узнает себя в том, как она раскрыта в этой проекции, она – в пограничном опыте – может осознать себя как роль в некой всеобщей пьесе. Способна ли она понять смысл этой пьесы, пусть останется под вопросом; важно, что она в ходе представления (и даже в те моменты, когда последнее может быть трагично) осознает себя как трансцендирующее. Существование театра в большой степени обязано своим сущностным истоком именно этой потребности понимать себя как роль. Театр раз за разом избавляет нас от побуждения и привычки понимать экзистенцию как что-то замкнутое, обращенное само на себя. Он приучает ожидать, что смысл находится на более высоком и серьезном уровне. И в то же время отгоняет разочарованную мысль, что этот более высокий уровень скорее всего не драматичен, а статичен и бессобытиен, и тем самым оттуда, сверху и извне, делает относительным происходящее. Таким образом, театр служит ограничением любой завершенной философии: невзирая на все колебания он сохраняет значимость экзистенциального характера экзистенции, помещает его перед взглядом экзистенции как нечто, само по себе принадлежащее к всеобъемлющему. Как и в каком смысле театр это делает остается под вопросом, но он держится за значимость этого вопроса. И пока задается вопрос, не потеряна и надежда на ответ. Так театр образует значительную часть сокрытой фундаментальной теологии.

Ханс Урс фон Бальтазар. Теологическая драматическая теория. // Драматическая теория между эстетикой и логикой.





(Х)


tec_tecky: (Magic_Right)
Когда мы внушаем нашим детям (а наши дети что бы они ни говорили и как бы ни протестовали очень чутки к даваемым родителями установкам, особенно к тем, в которые сами родители по-настоящему верят или в которых подсознательно убеждены), так вот, когда мы внушаем нашим детям, что главное в жизни завести хорошую семью, или состояться в своей профессии, или смочь быть опорой родителям в старости, или «достойно», как теперь говорят, зарабатывать и прочие, вроде бы неплохие, вещи, мы делаем их уязвимыми, мы сами готовим из них группу риска.

Потому что все, здесь перечисленное, и еще многое неперечисленное, что опрометчиво выдвигается нами в качестве цели жизни или в качестве ее оправдания, в качестве удостоверения того, что мы ее правильно прожили, это всего лишь жизненные обстоятельства, те, которые могут в любой момент измениться, рассыпаться как дым, как мираж, а главное те, которые не поддаются контролю со стороны человека. Это то, что «Бог дал Бог взял». И нужно уметь, как Иов, добавить к этому: «...благословенно имя Господне». Потому что альтернатива-то благословению здесь, по большому счету, единственная, та, что предлагает Иову его супруга: «Похули Бога и умри!»

А истинная цель человека на земле одна - быть человеком. И это как раз то, что зависит от нас и что с нас и спросится, и это то, что возможно осуществлять в любых обстоятельствах и во дворцах, и в коммуналках, и бесприютному, и в больнице, и в тюрьме. И в семье, и одинокому. «Успешному» и «неуспешному». И еще неизвестно, где и когда сложнее…

И оставаться человеком нам не может помешать никто и ничто ни люди, ни обстоятельства. Ни ушедший муж, ни бросившая девушка, ни несправедливое государство, ни болезнь, ни нищета, ни одиночество, ни обилие требовательной родни, ни даже немыслимое богатство (хотя оно наиболее тяжело переносимо). На пороге газовой камеры найдется кого утешить и кому облегчить последние минуты, в одиночке можно молиться за весь мир… Оставаться человеком нам не может помешать никто и ничто кроме нас самих. И очевидно, пребываем мы здесь именно затем, чтобы научиться не мешать себе быть человеком. А уж в каких обстоятельствах мы вероятнее этому научимся, Господу виднее.

И даже если мы всю жизнь прожили на одной и той же улице, в одном и том же доме, в одной и той же квартире мимо ее окон летело время со скоростью пассажирского поезда. И все, кто нам встречается, наши учителя: не друзья, не враги, не «половинки», не те, «без кого мы не можем» или «кого уже не можем терпеть», ну и так далее. Они учат нас быть людьми. И те, кто причиняет нам боль, не менее, а скорее более важны для нас, чем все остальные. Ведь с этой болью в нас выгорает то, что мешает нам быть человеком. И это великое благо если мы, конечно, не цепляемся за горящее из последних сил и не сгораем в страшных корчах вместе с ним…

И если мы, вместо того чтобы цепляться за проходящее, бороться за свое «место» в жизни, сражаться за свое семейное счастье и совершать прочие бессмысленные действия, начнем (а самое радостное то, что начать можно в любую минуту) учиться любить, прощать, понимать, не предавать, не судить, трудиться для всех то есть учиться азам человечности, мы вдруг поймем, что с каждым днем в нашей жизни прибывает и умножается радость. Да и как может быть иначе, если мы наконец станем потихоньку приближаться к тому месту, где нас давно ожидают: ведь Господь каждого из нас пригласил на праздник.

(X)


tec_tecky: (VS_RS)
Оригинал взят у [livejournal.com profile] philologist в "Книга чудес" XVI века, или конец света в картинках
Несколько лет назад в Германии нашли старинную рукопись, в которой описаны загадочные природные феномены, катастрофы и знамения.



Кельнское издательство Taschen славится своими оригинальными, щедро иллюстрированными крупноформатными альбомами. Один из них - факсимильное издание так называемой "Книги чудес", появившейся в середине XVI века в "вольном имперском городе" Аугсбурге.



Read more... )


tec_tecky: (BC_A_Right)






tec_tecky: (BC_A_Right)
Товар - товарищ - тварь - творение

однокоренные слова


Предвижу вопросы: А Бен?

И он тоже.

А Фасси?

И он туда же.

А ресницы?

И они.

А...

Тоже.



tec_tecky: (BC_A_Right)
Министерство обороны ФРГ впервые в немецкой истории будет возглавлять женщина - Урсула фон дер Ляйен. Раньше она занимала пост министра труда и социальный вопросов










































tec_tecky: (BC_A_Right)
Оригинал взят у [livejournal.com profile] t_kasatkina в Мое предисловие к этой книге


Татьяна Касаткина
Предисловие к русскому изданию
(Франко Нембрини. Данте, поэт желания.
Комментарии к «Божественной комедии». Т. 1: «Ад»)
Прежде всего, обращаясь к читателям русскоязычного издания книги Франко Нембрини, нужно сказать, что эту книгу трудно вписать в привычный для нас формат книг о литературе. В аннотациях наших книг о литературе, когда обозначается их адресат, пишут что-то вроде: «Для специалистов-филологов, студентов филологических факультетов и широкого круга читателей, интересующихся…» - ну, интересующихся чем-то, в зависимости от конкретного содержания книги. Франко Нембрини пишет для домохозяек, школьников, всех интересующихся – ну, и для филологов тоже. То есть – мы пишем для специалистов и к ним примкнувших в их специальном интересе. Он пишет и для специалистов тоже – если они захотят примкнуть к школьникам и домохозяйкам в интересе человеческом. У Нембрини иная точка отсчета: не наука о литературе – а жизненная потребность читателя. Он идет к Данте со своими вопросами – и идет к нему потому, что еще в юности узнал – Данте способен мгновенно выразить самое существо нашего опыта в простых и немногих словах, которые не отыщешь никогда, как ни старайся, - а, между тем, читаешь – будто сам написал. «Это читаешь – словно сам написал», - так будет говорить «маленький человек» русской литературы Макар Девушкин о «солнце русской поэзии» и «нашем всем» Пушкине в первом романе Достоевского, молодого писателя, определяющего для себя свою роль и значение, свое поприще и служение, свою жизненную задачу. И, оказывается, эта задача – быть устами и языком молчащих – тем, чем Данте часто на своем пути сквозь ад обещает стать для его насельников.
Но поэт не только мгновенно и мощно аккумулирует наш опыт – он осмысливает его, он умеет получать из него ответы на вопросы, которые слишком часто и поспешно объявляются неразрешимыми. Вот с этими неразрешимыми вопросами и подступает Нембрини к Данте.
Итак, эта книга – для тех, для кого литература – предмет личной заинтересованности, а не отвлеченного знания.
Второе, о чем нужно напомнить: это книга, написанная на итальянском языке о величайшем итальянском поэте. И чистая иллюзия, что ее (а тем более ее предмет – поэму Данте) можно перевести на русский язык без существенных смысловых потерь. Потому что вот, например, для итальянцев, французов, англичан память – это то, что заключает нечто в твое сердце – и это выражено в самой структуре слова, о чем нам расскажет Нембрини. Но как же их ricordare, by heart, par coeur отличаются от нашего наизусть (то есть так, чтобы – из уст)! У них – «заключить в сердце», а у нас – «чтобы от зубов отскакивало». Это же два разных миро- и человекоустройства. И вот эту культурную непереводимость Данте можно почувствовать, читая книгу Нембрини. А это огромный опыт для читателя, вынужденного читать Данте по-русски. Это возможность начать понимать, о чем Данте пишет на самом деле.
Непереводимость дает о себе знать уже при взгляде на заголовок. «Данте, поэт желания». Желание у нас родственно «жалеть» и «жалить», желание, поэтому, – то, что нужно отсекать, как безнадежно вовлекающее в «сей» мир и привязывающее к нему, а, следовательно, увлекающее в ад и заключающее в нем – да что там, в самом слове уже присутствует отзвук адского наказания – ибо главное орудие смерти и ада – жало.
И вдруг оказывается, что то, что мы переводим на русский словом «желание», в итальянском имеет прямое отношение к звездам – и ведет к ним. И беда (и грех) подступает только тогда, когда человек оказывается неспособен идти туда, куда влечет его желание, когда он оказывается не на высоте своего желания, когда он пытается это желание редуцировать, остановить, оскопить, свести к доступному. Когда он останавливается на поверхности желанного, когда размазывает себя по поверхности мира – потому что высота – это, как выясняется, одновременно и глубина. А зло возникает при поверхностном взгляде на вещи, когда мы сосредоточивается на их границе, на тьме, которая их окружает, скрывая их истинную природу от нашего взгляда, пытаясь остановить наше желание… На тьме, которая делает вид, что она и есть существенное в этих вещах. «Жизнь становится адом, когда я отношусь к тебе, пригвождая тебя к твоему злу» - сформулирует Нембрини. Можно переговорить: «Жизнь становится адом, когда я отношусь к тебе, приковывая тебя (и себя) к твоей поверхности». Данте – поэт желания и устремления. Поэтому каждая часть «Божественной комедии» заканчивается словом «звезды». И очи Беатриче – тоже звезды.
Определить, что такое зло, очень важно в этой книге – ведь она посвящена аду. Зло определяется как недостаток желания, поскольку приводит к остановке и промедлению на пути к добру. Согласно Нембрини, именно дьявол (греч. «разделитель») останавливает наше желание на поверхности вещей, самих по себе прекрасных, через которые Творец хочет увлечь нас, чтобы привлечь к Себе. Зло и грех возникают, когда ты соглашаешься ограничить свое желание – и тем самым его предаешь (и предаешь одновременно и себя и то, что желал, делая его не проводником, а преградой на пути к бесконечному, обрекая его на роль стены («идола») и даже – «разделителя». Собственно, так мы из любимых творим себе – дьяволов…). Но одновременно – зло есть тьма и слепота начала пути, одурманивающей нас поверхности бытия. Мы начинаем свой путь с этой поверхности – больше нам неоткуда его начинать. Что же есть эти тьма, слепота, поверхность, которые одновременно – исходная точка любого странствия?
Более всего теснит Данте, пытающегося выйти из «темного леса», волчица – гордыня. Под ее натиском он почти решается вернуться во тьму. Почему? Грех гордыни – это грех закрытости и отдельности. Гордыня – то, что взращивает и укрепляет стены нашего «я», отделяя нас от всего в мире. Но грех – это греч. «непопадание», «промах». В чем промах гордого человека? В том, что стены, которые он возводит – это стены его тюрьмы. Гордыня, как несытая волчица, отделяет нас от всего в мире, уничтожает все вокруг нас. Недаром говорят, что Тайна от нас скрыта покрывалом наших век…
Нембрини в связи со странствием Данте вспоминает историю исцеления слепого, вопившего к Иисусу. Он вспоминает ее, говоря о преодолении гордыни, отдельности, иллюзии «независимости», позволяющем человеку попросить помощи – и, следовательно, получить ее. Поднять нам веки – сразу изнутри и снаружи – под силу только Тайне, видеть Которую мы, наконец, пожелали. Нембрини утверждает, что Иисус заставляет слепого проговорить свое желание, потому что именно и только в присутствии Другого мы впервые отчетливо осознаем собственную нужду. Я бы отметила и еще один момент в этой истории: Господне уважение к нам, Его действие только в ответ на прямую просьбу. Потому что даже в Его присутствии мы можем не осознать, что желаем одного – видеть Его. И попросить другого. Другое мы в этом случае и получим – и я не знаю жизненной катастрофы страшнее.
«Открыть глаза» - так определяет Нембрини задачу, выполнив которую, мы  достигаем счастья. Это непростая задача. Потому что открыть глаза навстречу свету – тоже значит ослепнуть. Поэтому граничная тьма начала поэмы, исходная точка спуска, который обернется непрерывным подъемом (земля – сфера, и поэтому пропасть ада – единственно возможный подъем к горе чистилища, образованной землей, выдавленной этой пропастью – так, спускаясь вниз, познавая зло – собственное зло – восходишь горè), так вот, граничная тьма начала – не только зло – но и снисхождение к читателю и герою. «Чтобы заговорить о благе, которое я там нашел, скажу о всех других вещах, которые встретил», - пишет Данте. Оказывается, избежать разговора о зле нельзя – без него непонятно, как обретается благо.
Нембрини, вслед за Данте, отвечает на детский вопрос: «Где живет Бог? Где то небо, на котором Он живет?» Оказывается, центр вселенной – Господне небо – это одновременно центр сердца человеческого, аккумулирующего в себе память всех вещей – и тогда «весь жизненный путь становится путешествием в глубину собственного сердца в поисках своего истинного образа, того, который в нас замыслил Господь», - пишет Нембрини. Я бы все же сказала, что поиск истинного образа завершается прохождением ада – и дальнейшая жизненная задача состоит в реинтеграции, воссоединении себя с идеальным собой, в уничтожении той граничной тьмы нашей ищущей личности, которая препятствует соединению с искомым Другим – и которая и есть грех, ибо мешает нам попасть в самих себя.
Эта граничная тьма, замешанная на гордыне, формируется рассудком, т.е. предвзятыми мнениями, мешающими нашему непосредственному общению с миром, мешающими нашему опыту, останавливающими нас на пути к святости, не дающими нам узреть Тайну. «Я недостоин», - говорим мы, когда нас зовут на путь огромного опыта, думая, что это смиренно – и опуская глаза, которые нам исцелили, чтобы мы смотрели. Но дело не в том, достоин ли ты – дело в том, что если можешь, ты должен смотреть. Смотреть – а не погружаться в темную область сна, настигшую путника Данте, «утратившего правый путь». Смотреть, обнаруживая Тайну во всех вещах, и тем восстанавливая их достоинство. Это не привилегия – это работа. Святость – это не звание, это должность. Беспокойная должность, надо сказать.
Что движет святыми в их посредничестве, объясняет Беатриче, говорящая: «я сошла в ад из рая, потому что я хочу вернуться в рай». Ибо в тот момент, когда она узнает о том, что Данте оказался в нужде и опасности, рай теряет для нее свойства рая – места безмятежной радости; слезы сострадания, собственно, уже и есть маркер спуска – и пока нужда и опасность не будут избыты, пока она ему не поможет избыть их – к ней не вернется состояние рая.
Удивительную вещь отмечает Нембрини у Данте – Беатриче не сама почувствовала боль, испуг и страдание героя – но ей сообщает об этом св. Лючия, которой, в свою очередь сообщает об этом Богоматерь. Именно Богоматерь – нервный центр, сердце, чувствилище тела Христова, ощущающая нашу нужду и страх непосредственно; остальные – другие члены тела, могут почувствовать это лишь при Ее посредстве. И мы можем еще раз удивиться христианской иерархии, в которой первые и высшие – сердце и голова – это те, кто чувствует боль самого незаметного члена тела, кто воистину страдает его страданием и озабочен его спасением.
Эта способность со-страдания развивается в человеке с каждым его восхождением на новую ступень иерархии, старшинства. Поэтому – отмечает Нембрини – те, кто привел ко Христу блудницу, постепенно уходят, отказываясь кинуть в нее камень, обличаемые совестью, - начиная со старших. В культуре, ориентированной на успешность и молодость – это важное напоминание. Способность сочувствия развивается как понижение (я бы сказала – истачивание временем) и крушение границ, выстроенных гордостью вокруг юной личности, как ощущение причастности и даже – соучастия в грехе и падении, как открытие в себе бездн зла. Мы уже говорили, что подняться к вершинам рая (единства, соучастия в благе) можно лишь после спуска в ад – потому что именно в этом спуске начало подъема, а в самой решимости на этот спуск – начало крушения границ, без которого не достигнешь единства и соучастия.
И вот в связи с этим я хочу сказать, что мне не совсем нравится (или даже – совсем не нравится), как Нембрини истолковывает эпизод Паоло и Франчески у Данте. У меня есть к автору (авторам?) книги и другие вопросы. Один из них связан с главой о лимбе, в основу которой положена очень интересная лекция Марии Сегато. Лекция эта была бы вполне убедительной в ее утверждении и демонстрации заслуженности пребывания в лимбе, добровольного отказа от рая тех, кто чтит себя (пусть даже себя в сонме других, как Вергилий, делящий с другими титул «высочайшего поэта»), - а не Другого. Она была бы убедительной, если бы не одна маленькая строка, помещающая туда же, в лимб, сонмы некрещеных младенцев. Эту строку авторы, к удивлению моему, обошли молчанием. Но это именно вопросы. А вот истолкование истории Паоло и Франчески провоцирует меня на возражение.
Как, впрочем, и та точка зрения, с которой Нембрини рисует отношения мужчины и женщины. Он утверждает, что женщина меняет мужчину, а у того нет такой власти и способности. Поэтому на лекции для вступающих в брак он шутя предлагает мужчинам, пришедшим со своими невестами, пойти выпить или сыграть в бильярд, потому что если его поймут женщины – дело сделано, а если они не поймут – все бессмысленно. Я бы, в свою очередь, не шутя посоветовала невестам: если ваш жених с готовностью откликнулся на шутку Нембрини – лучше вам немедленно пойти домой и объявить о расторжении помолвки. Потому что это означает, что ваш жених не склонен брать на себя ответственность. Собственно, продолжение этой шутки – и шутка Нембрини о безответственности Адама в раю (в то время как наиболее глубокие богословы называли ответ Адама, перекладывающего вину на жену, вторым и окончательным грехопадением человечества).
Так вот, что касается способности менять друг друга – я думаю, она совсем не зависит от пола. Она зависит только от степени самоотверженности и самоотдачи любящего. От его готовности меняться самому – если это нужно для блага другого. Если эта готовность есть – он сможет изменить и своего брачного партнера, и все вокруг себя.
А что касается анализа падения Франчески и Паоло – мне он показался продолжением все той же (неудачной, на мой взгляд) шутки. На основании того, что Франческа говорит, а Паоло молчит и льет слезы, Небрини объявляет ее совратительницей, а его – совращенным. Вот, не знаю – на мой взгляд, молчать и лить слезы больше подобает совратителю, а говорить – совращенному, которого не давит так сильно вина за гибель двух человек. Кроме того, Франческа прямо говорит о том, что она, как та, кого любили, не могла не откликнуться на любовь. Она в этой паре – отдающаяся, а вовсе не алчная соблазнительница. Отдающаяся – и сходящая за своим соблазнителем в ад, соединенная с ним любовью.
Но, на мой взгляд, соединенность, слиянность пары вообще не дает нам оснований ставить вопрос: кто из них виноват? Во всяком случае, пара была бы, наверное, против. Вопрос должен быть поставлен по-другому – и Данте его ставит по-другому: как это произошло, что послужило толчком? И раздается ответ, который сокрушает самого Данте. Данте ведь падает замертво, получив ответ, вовсе не от сочувствия к бедным грешникам. Уже отмечено у исследователей: поэт, один из основателей нового сладостного стиля слышит, что причиной падения была… книга! Книга о любви. По сути, он слышит обвинение самому себе – и он бледнеет, покрывается смертным потом, осознавая свою ответственность, которая и валит его с ног. И это, надо заметить, – единственно правильная постановка вопроса о том, кто грешен, кто соблазнитель: грешен всегда – я. Я – не ты, не он и не она. Остальные страдают, потому что я грешен. К последнему выводу, Нембрини, впрочем, в конце концов приходит, только у него это «я» звучит как «он», «она», то есть суд раздается как бы со стороны – что мне решительно не нравится и методологически, и методически. Именно в момент появления такой отстраненности суждения книга Нембрини вдруг начинает отдавать морализаторством – что вообще-то ей никак не свойственно.
Но вернемся к тому, что у Нембрини прекрасно.
Прекрасно и совершенно, на мой взгляд, его определение ада как места, где человеку оставляется свобода быть отдельным, несвязанным со своим Творцом. Именно этим и определяется вечность ада – это знак серьезного уважения Бога к свободе и выбору человека. И если человек предпочел Творцу иное – его с этим иным и оставляют. «Наказание» ада – это всего лишь оставление человека с его грехом, прикрепление к вольно выбранному им греху, пригвождение к нему навек. Пригвождение к тому, что он для себя избрал, распятие на поверхности вещи, вглубь которой он отказался идти – ибо там он встретился бы с Творцом… Ад – это оставленность и остановленность в плоскости бытия, без глубины, без объема.
Но «существует нечто худшее, чем выбрать зло – это не выбрать ничего» - и есть те, кого не принимает даже ад. Не выбрать ничего значит – не влечься желанием даже к поверхности вещей. Не влечься ни к чему. Именно здесь становится понятно, что стремление – это конститутивный признак человека. Если человек ни к чему не стремится – он просто не заслуживает имени человека. Те, кто кружится в преддверии ада, берегли свои слезы и кровь (не осуществляли дела сострадания и дела самопожертвования) – здесь они будут кормить слезами и кровью червей – больше они ни на что не пригодились. У них нет имен и их лиц не видно, они прожили жизнь, не соприкоснувшись со своей человечностью. И вот в этом месте стоило бы побледнеть  и покрыться смертным потом любому читателю этой книги…



tec_tecky: (BC_A_Right)
Мир так устроен: сложно. Не бывает положительных или отрицательных.

В каждом из нас заложен потенциал для того, чтобы быть в один момент пятилетним ребенком, а час спустя — восьмидесятилетним стариком. И я пытаюсь по мере сил этот потенциал раскрыть.


Ненавижу видеть мир черно-белым:

скажем, Хан из «Стартрека» мне тоже интересен и по-своему близок. У него есть цель в жизни, ради ее достижения он готов пожертвовать многим, в том числе — собой. Это вызывает по меньшей мере уважение, а может, даже и симпатию. К слову, и «Хоббит» мне близок тем, что даже главный положительный герой — Бильбо — далеко не святой. Его пристрастие к кольцу — настоящая зависимость. А гномы? По большому счету, они отличаются от Смауга только тем, что он отобрал у них сокровища, а так в смысле алчности они дракону могут дать фору. Мир так устроен: сложно. Не бывает положительных или отрицательных персонажей.


Слава Шерлока — тяжелый крест, но мое терпение еще не кончилось. Надолго ли меня хватит, другой вопрос.



Элементарно, Бильбо
Антон Долин 13.12.203 Ведомости

На экраны выходит вторая часть эпопеи Питера Джексона «Хоббит» — «Пустошь Смауга». Выдержанная в еще более мрачных тонах, чем предыдущая серия, картина рассказывает о путешествии хоббита Бильбо Бэггинса и тринадцати гномов в самое сердце тьмы — сквозь Лихолесье, где живут гигантские пауки и враждебные лесные эльфы, через Озерный город к Одинокой горе, где над сокровищем чахнет последний дракон Средиземья, древний Смауг. Среди актеров, присоединившихся к съемочной группе в этой серии, любимец публики Бенедикт Камбербэтч. Он озвучил двух важнейших злодеев: самого дракона и темного мага Некроманта, в противостояние с которым вступает волшебник Гэндальф. Встретившись с британским артистом в Берлине перед европейской премьерой «Хоббита 2», обозреватель «Пятницы» с удивлением узнал, что это роль, о которой актер мечтал с детства.

— Каково это — играть двух важнейших персонажей и не присутствовать на экране? Было в этом что-то освобождающее?

— Да, вы точно определили! Именно освобождающее. А то все спрашивают: «На фига ты согласился, тебя же никто не увидит?» Но если бы вы знали, как это здорово — motion capture. Словами не описать. Столько свободы, столько возможностей экспериментировать над собой. Многие привычные ограничения снимаются. А потом — хлоп! — я смотрю на экран и узнаю свои черты и мимику в морде дракона. Не так, как Энди Серкис, который действительно запросто узнается в Голлуме, но все-таки я вижу себя. Потрясающе!

— Вы что, правда узнаете свои черты в драконе Смауге?

— Честное слово. У меня, кроме записи голоса, было две сессии motion capture. В первой работа шла только над телом, а во второй техники ловили мою мимику. И я ее узнаю. Я поделился этим со съемочной группой, но их это не удивило. Они понимают, что создать кого-то на компьютере очень трудно, почти невозможно: актер должен поделиться с виртуальным созданием своей харизмой, своей личностью. Я был счастлив это сделать. Ведь я дал Смаугу его характер. Согласитесь, в книге Толкина он не просто говорящий дракон — а личность, весьма яркая, ни на кого не похожая. Я помнил об этом с детства. И уже тогда подумывал об этой роли.

— Каким образом?

— Мой папа тоже актер — и непревзойденный мастер озвучивания. В детстве он читал мне «Хоббита», и это осталось одним из самых ярких воспоминаний. Особенно мне нравилось, как смешно он читает за Голлума и каким страшным у него получается дракон Смауг. Не исключаю, что именно это определило мое стремление стать профессиональным актером — как и любовь к английской литературе, которая началась именно с «Хоббита». Когда я проходил пробы у Питера Джексона, постоянно вспоминал об этом.

— То есть для вас это — не проходная работа?

— Конечно. Готовясь к роли, я ходил в зоопарк и часами наблюдал за движениями рептилий, старался представить то, как они живут и чувствуют. Не знаю, правда, помогло ли это в конечном счете. Но процесс работы над фильмом был настоящим наслаждением. Не так уж это долго длилось, но кайф — непередаваемый.

— Вы готовились практически по Станиславскому, а главный диалог — с Бильбо Бэггинсом, которого играл ваш друг и партнер по сериалу «Шерлок» Мартин Фримен, — записывали в одиночку! Ведь вы с ним на съемочной площадке так и не встретились?

— Ну, нашелся другой человек, который читал текст Мартина, так что это был все-таки диалог. Нелегко, конечно, но Мартину было труднее. Ему надо было играть с воображаемым драконом — не только произносить реплики, но и смотреть в пустоту, где потом, усилиями компьютерщиков, должен был нарисоваться Смауг. А я мог смотреть в любую сторону — motion capture дает свободу движений и действий. Все остальное — воображение. Которое, кстати, в любом случае необходимо актеру, в каком бы жанре тот ни выступал. Разумеется, я был бы рад, если бы на площадке присутствовал Мартин. Мы привыкли играть вместе, было бы классно встретиться и в «Хоббите». Я вообще обожаю Мартина и уважаю его, но человеческая реальность была на этих съемках чем-то лишним. Все, что нам пришлось вообразить, было настолько нечеловеческим, гигантским и фантастическим, что наличие живого актера в студии могло бы нарушить это ощущение.

— Вы в последние годы играете злодея за злодеем. Хан в «Стартреке», Некромант и Смауг в «Хоббите», даже рабовладелец в фильме «12 лет рабства» и Джулиан Ассанж в «Пятой власти». Неуже­ли случайность?

— А давайте уж называть вещи своими именами. Все спрашивают: «Некромант? Это кто такой?» На самом-то деле, думаю, многие догадались: я играю Саурона. И это по-настоящему круто! Я недавно пересматривал «Властелина колец» и все время думал, что вот это страшное воплощение зла — я. Приятная мысль, не скрою. Не секрет, что у злодеев лучшие реплики и лучшие сцены. Хотя моя актерская задача — не замыкаться в заданных амплуа. Вот мой герой в картине «12 лет рабства»: согласитесь, он же лучший из худших!

— Но все равно негодяй.

— Да, но он искренне считает себя хорошим человеком, старается вести себя с рабами гуманно. Разумеется, при этом он настоящий моральный урод: читает Библию, а сам забывает, что Бог создал людей равными. Но мне особенно нравится в этом фильме, что режиссер Стив Маккуин способен разглядеть разностороннюю личность даже в таком омерзительном субъекте, как персонаж Майкла Фассбендера. Пусть в его глазах чернокожие рабы — животные, но в одно из таких животных он влюблен, и это его мучает. В общем, я очень высоко ценю работу в этом фильме. Ненавижу видеть мир черно-белым: скажем, Хан из «Стартрека» мне тоже интересен и по-своему близок. У него есть цель в жизни, ради ее достижения он готов пожертвовать многим, в том числе — собой. Это вызывает по меньшей мере уважение, а может, даже и симпатию. К слову, и «Хоббит» мне близок тем, что даже главный положительный герой — Бильбо — далеко не святой. Его пристрастие к кольцу — настоящая зависимость. А гномы? По большому счету, они отличаются от Смауга только тем, что он отобрал у них сокровища, а так в смысле алчности они дракону могут дать фору. Мир так устроен: сложно. Не бывает положительных или отрицательных персонажей.

— Поэтому вам удалось так органично сыграть в спектакле Дэнни Бойла «Франкенштейн» две противоположные роли — доктора Виктора Франкенштейна и его Чудовище?

— Именно. Эта неоднозначность была для меня самым привлекательным и сложным в работе над постановкой. Я проходил пробы у Питера Джексона до премьеры «Франкенштейна», но получил роль уже после нее. Думаю, моя работа на сцене помогла, хотя Питеру, разумеется, виднее. Я имею в виду, что двойственность заложена в характере страдающего, уязвимого, но при этом довольно страшного Монстра — и это же можно почувствовать в драконе Смауге.

— Как вообще проходило прослушивание? Вас не сразу взяли?

— Я послал Питеру Джексону запись. Мы не говорили о том, какую роль я буду играть. Я искренне надеялся и мечтал, что это будет дракон, но не решался об этом попросить. А когда отважился, уже при личной встрече, у него в глазах увидел облегчение: он тоже хотел меня именно на эту роль! Просто еще не знал, буду ли я играть или только озвучивать Смауга. А в итоге сделал и то и другое. До сих пор не верю в свою удачу.

— Как вы готовитесь к ролям выдуманных существ и к ролям реальных людей — Стивена Хокинга или Джулиана Ассанжа?

— Абсолютно по-разному. Я был поражен, когда Ассанж, которому фильм не понравился, говорил о моем с ним сходстве. Приглядитесь: ничего общего! Скорее уж Питер Сарсгаард чем-то напоминает Ассанжа, чем я. Я по-другому двигаюсь и говорю, черты лица у меня тоже непохожие. В таких случаях речь идет о внешнем преображении, которое — я верю в это — преображает и дух, и характер. По меньшей мере на некоторое время. А в случае выдуманных персонажей я позволяю себе самые безответственные фантазии.

— Шерлок для вас — человек, который мог бы существовать в реальности? Или это миф?

— Шерлок реален. Во всяком случае, реалистичен. Именно это делает его героем. Он не супермен и не волшебник, и в этом его сила. Как персонажа, я имею в виду. Он отличается от остальных и страдает от этого: он — блестящий ум, но этот блеск дается ужасной ценой. Шерлок уязвим и небезупречен, иначе он не был бы настолько привлекательным.

— Вообще странно: Холмс в исполнении Роберта Дауни-младшего — настоящий мачо, и понятно, за что его любят женщины. А ваш персонаж — будем честны — фрик, но его любят еще сильнее. Почему?

— Шерлок обладает такой целеустремленностью, что каждый чувствует себя спокойнее, если знает, что этот безумец — на его стороне. Любовь к Шерлоку — как любовь к игре с огнем. Поэтому она неистребима. Я часто с этим сталкиваюсь: меня даже просят на интервью «сказать что-нибудь как Шерлок». Ребята, вы чего? С ума сошли? Я — не он, я и не смог бы стать таким, как бы ни старался. Слава Богу, я другой. Но именно это помогает мне понять природу его привлекательности. Люди… как бы сказать? Они верят в Шерлока, вот правильное слово! А еще жалеют его: он такой одинокий, сломленный, в глубине души несчастный. Вроде бы. Ха, встретили бы они его в реальной жизни! Шерлок одержимый, он собственник, он способен разрушить каждого, кто его полюбит, тот и опомниться не успеет. При этом он, конечно, очаровашка и харизматик, не попасть под его обаяние невозможно.

— Как вы справляетесь с его популярностью?

— Сразу после съемок меняю прическу. И стараюсь одеваться как-нибудь иначе, чем он. Слава Шерлока — тяжелый крест, но мое терпение еще не кончилось. Надолго ли меня хватит, другой вопрос. Но знаете что? Я это предвидел. Уже прочитав сценарий, я сказал себе, что этого персонажа ждет большая слава. Фильм мог оказаться хорошим или плохим, это другой вопрос, а вот сам Шерлок был обречен на успех. Именно поэтому я чувствовал, что необходимо кем-то его уравновесить. Кем-то более нормальным. Меня уже утвердили, а Мартин Фримен только проходил пробы, и я буквально умолял продюсеров взять его: с ним я чувствовал себя спокойнее. Не говоря о том, как многому я у Мартина научился. С тех пор стараюсь не задаваться, играть как можно более разных персонажей и не приклеиваться ни к одному из них. Зрители, правда, все равно ухитряются найти параллели между Джулианом Ассанжем и Ханом, и это ставит меня в тупик: я всего лишь сыграл обоих, больше у них нет ничего общего. В каждом из нас заложен потенциал для того, чтобы быть в один момент пятилетним ребенком, а час спустя — восьмидесятилетним стариком. И я пытаюсь по мере сил этот потенциал раскрыть.

Досье:

1976

19 июля родился в Лондоне.

2004

Первая главная роль — в байопике «Хокинг», номинация на BAFTA.

2010

Начало съемок в роли Шерлока Холмса в сериале BBC «Шерлок».

2011

Премьера спектакля «Франкенштейн» по произведению Мэри Шелли, за эту работу актер получил премию Лоуренса Оливье.

2013

Сыграл роль Джулиана Ассанжа в фильме «Пятая власть», посвященном созданию WikiLeaks.



Читайте далее: http://www.vedomosti.ru/friday/article/2013/12/13/35001#ixzz2nKun6T5n






tec_tecky: (BC_A_Right)
Существует два типа возможных подходов к предлежащему (греч. предмету): субъект-объектный и субъект-субъектный.
Субъект-объектные отношения между изучающим и изучаемым, сейчас принимаемые как единственно научные, это такие отношения, при которых предполагается исключительно страдательная позиция объекта, подвергающегося воздействию в целях восприятия его субъектом, но не вступающего с этим субъектом во взаимодействие. Это основная методологическая установка технических и естественных наук.

Методология эта... )

(X)


tec_tecky: (BC_A_Right)
все равно, что сказать “ты никогда не умрешь”

Габриель Марсель.


Человеческие проблемы, считал учёный, нельзя решить средствами одного объективного, чисто научного познания. В связи с этим он противопоставлял понятие «проблема» понятию «тайна». Проблема — то, что встречается на моём пути, она всецело передо мной. Тайна же захватывает меня, составляет часть меня самого; в неё нельзя проникнуть чисто рациональным путём.

В сфере бытия место разнообразных отношений к вещам, к объектам занимают межсубъектные непосредственные отношения «я» и «ты». Отношение к другому человеку как к «ты» является подлинным; оно противостоит отношению к нему как к «он», что означает низведение его до уровня вещи. Отношение к другому человеку как к «ты» прокладывает путь к Богу как абсолютному «Ты».



Profile

tec_tecky: (Default)
tec_tecky

December 2014

S M T W T F S
 123456
78910111213
14151617181920
21222324252627
282930 31   

Syndicate

RSS Atom

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Sep. 23rd, 2017 09:47 pm
Powered by Dreamwidth Studios