tec_tecky: (Calm_Smile)
Природа есть истинное откровение Бога человеку.
Зеленый луг неподалеку — вот та одухотворенная страница,
на которой вы прочтете все,
что вам нужно знать.

А. К. Дойл




(x)

«Истина состоит в том, что человек, открытый в эстетическом и пытливый в интеллектуальном плане, человек, обладающий историческим воображением, любопытный и толерантный в вопросах религии, человек, готовый отказаться от своих предубеждений и открыть для себя новые пути видения, получит гораздо больше от искусства (и намного больше от жизни), чем тот, кто предпочитает закрывать свое сознание…

…Глубина и богатство этого знания зависят от качества этих встреч, а оно, в свою очередь, не только от качеств произведения, на которое человек смотрит, но и от качеств самого этого человека: от его понимания ценностей, от его чувственности, знаний и широты кругозора».

Эндрю Грэм-Диксон



tec_tecky: (Default)
Read more... )

Каждый из нас призван к дорастанию до Бога. "Будем подобны Ему, потому что увидим Его, как Он есть".
То есть дорастание, в том числе, нашего восприятия и уровня способности воспринимать Бога и понимать Его ответы.
И в этом смысле замечательна совершенно цитата еще одна из того же послания Апостола Иоанна, где он говорит о том, что "все, что в мире - похоть плоти, похоть очей и гордость житейская не есть от Отца, но от мира сего. И мир проходит, и похоть его, а исполняющий Волю Божию пребывает во век".
Это тоже цитата, которую совершенно неправильно было бы читать в каком-то морализаторском смысле. Потому что здесь, собственно, Иоанн предваряет вот эту свою фразу о том, что мы еще не то, что мы есть на самом деле. Потому что еще не открылось, чем мы будем. Потому что нашу определенность мы получим только за пределами этого мира. Иоанн говорит, и эту фразу очень часто читают так, что "похоть плоти, похоть очей и гордость житейская" - это как бы слишком большие наши желания, слишком большое наше влечение к тому, что есть в мире. На самом деле Иоанн говорит о прямо противоположном.
Иоанн говорит о похоти плоти как о желании, которое направлено не на плоть, а только на плоть. То есть он говорит о похоти плоти как о том желании, которое в человеке ищет слишком малого, которое останавливается на самом поверхностном и самом легко достижимом. На том, что, в общем, взаимозаменяемо. Похоть очей - здесь Иоанн опять же говорит о том, что мы слишком быстро останавливаемся на поверхностном образе. Что мы не проникаем внутрь и не видим истинного образа, который заключен в человеке. Гордость житейская - говорит о том, что, когда мы ищем деятеля в мире, мы останавливаемся на себе как на деятеле, не понимая, что истинным двигателем наших поступков может являться кто-то другой. Потому что мы не знаем даже ближайших причин и ближайших следствий наших поступков. И поэтому, если добавить чуть-чуть логики, нам очень трудно рассматривать себя как самостоятельного и независимого деятеля. Но гордость - это то, что заслоняет от нас возможность видеть хоть чуть-чуть дальше.
То есть Иоанн говорит здесь о том, что мы останавливаемся на проходящем образе мира. Мы не хотим проникнуть до его глубины. Иоанн обвиняет нас не в избытке желания, как может показаться, а в его радикальном недостатке. Мы слишком быстро насыщаемся самым поверхностным, что нам предлагают и предоставляют. Мы слишком мало хотим.
Мы сами гораздо больше, чем мы думаем, и мы призваны тоже хотеть гораздо большего, чем мы осмеливаемся обычно хотеть.
И вот, если мы отпускаем свое желание, то есть, если мы не останавливаемся на поверхности вещей, то нашим учителем может быть весь мир.
Потому что Господь всегда с нами разговаривает, всегда нам отвечает. Он разговаривает с нами вещами этого мира, Он разговаривает с нами случайно услышанными словами, Он разговаривает с нами неслучайно услышанными словами, и, в принципе, все, что происходит вокруг нас, обращено к нам.
Господь, как хороший автор романа, пишет роман нашей жизни, которого мы являемся протагонистами. И в этом смысле каждый может сказать, что мир вращается вокруг нас.

ОТСЮДА

В общем, тут скрытый смысл.

Via

tec_tecky: (BC_A_Right)
Оригинал взят у [livejournal.com profile] philologist в Трейлер фильма Ричарда Айоади "Двойник" (2013)
Саймон — робкий человек, работающий в государственной организации, которого презирает собственная мать и игнорирует девушка его мечты. В контору, где он работает, приходит новый сотрудник по имени Джеймс, который является точной физической копией Саймона, но при этом он самоуверен, харизматичен и пользуется популярностью у женщин. Двойник постепенно прибирает к рукам жизнь героя.







tec_tecky: (BC_A_Right)
Товар - товарищ - тварь - творение

однокоренные слова


Предвижу вопросы: А Бен?

И он тоже.

А Фасси?

И он туда же.

А ресницы?

И они.

А...

Тоже.



tec_tecky: (BC_A_Right)
Оригинал взят у [livejournal.com profile] t_kasatkina в Мое предисловие к этой книге


Татьяна Касаткина
Предисловие к русскому изданию
(Франко Нембрини. Данте, поэт желания.
Комментарии к «Божественной комедии». Т. 1: «Ад»)
Прежде всего, обращаясь к читателям русскоязычного издания книги Франко Нембрини, нужно сказать, что эту книгу трудно вписать в привычный для нас формат книг о литературе. В аннотациях наших книг о литературе, когда обозначается их адресат, пишут что-то вроде: «Для специалистов-филологов, студентов филологических факультетов и широкого круга читателей, интересующихся…» - ну, интересующихся чем-то, в зависимости от конкретного содержания книги. Франко Нембрини пишет для домохозяек, школьников, всех интересующихся – ну, и для филологов тоже. То есть – мы пишем для специалистов и к ним примкнувших в их специальном интересе. Он пишет и для специалистов тоже – если они захотят примкнуть к школьникам и домохозяйкам в интересе человеческом. У Нембрини иная точка отсчета: не наука о литературе – а жизненная потребность читателя. Он идет к Данте со своими вопросами – и идет к нему потому, что еще в юности узнал – Данте способен мгновенно выразить самое существо нашего опыта в простых и немногих словах, которые не отыщешь никогда, как ни старайся, - а, между тем, читаешь – будто сам написал. «Это читаешь – словно сам написал», - так будет говорить «маленький человек» русской литературы Макар Девушкин о «солнце русской поэзии» и «нашем всем» Пушкине в первом романе Достоевского, молодого писателя, определяющего для себя свою роль и значение, свое поприще и служение, свою жизненную задачу. И, оказывается, эта задача – быть устами и языком молчащих – тем, чем Данте часто на своем пути сквозь ад обещает стать для его насельников.
Но поэт не только мгновенно и мощно аккумулирует наш опыт – он осмысливает его, он умеет получать из него ответы на вопросы, которые слишком часто и поспешно объявляются неразрешимыми. Вот с этими неразрешимыми вопросами и подступает Нембрини к Данте.
Итак, эта книга – для тех, для кого литература – предмет личной заинтересованности, а не отвлеченного знания.
Второе, о чем нужно напомнить: это книга, написанная на итальянском языке о величайшем итальянском поэте. И чистая иллюзия, что ее (а тем более ее предмет – поэму Данте) можно перевести на русский язык без существенных смысловых потерь. Потому что вот, например, для итальянцев, французов, англичан память – это то, что заключает нечто в твое сердце – и это выражено в самой структуре слова, о чем нам расскажет Нембрини. Но как же их ricordare, by heart, par coeur отличаются от нашего наизусть (то есть так, чтобы – из уст)! У них – «заключить в сердце», а у нас – «чтобы от зубов отскакивало». Это же два разных миро- и человекоустройства. И вот эту культурную непереводимость Данте можно почувствовать, читая книгу Нембрини. А это огромный опыт для читателя, вынужденного читать Данте по-русски. Это возможность начать понимать, о чем Данте пишет на самом деле.
Непереводимость дает о себе знать уже при взгляде на заголовок. «Данте, поэт желания». Желание у нас родственно «жалеть» и «жалить», желание, поэтому, – то, что нужно отсекать, как безнадежно вовлекающее в «сей» мир и привязывающее к нему, а, следовательно, увлекающее в ад и заключающее в нем – да что там, в самом слове уже присутствует отзвук адского наказания – ибо главное орудие смерти и ада – жало.
И вдруг оказывается, что то, что мы переводим на русский словом «желание», в итальянском имеет прямое отношение к звездам – и ведет к ним. И беда (и грех) подступает только тогда, когда человек оказывается неспособен идти туда, куда влечет его желание, когда он оказывается не на высоте своего желания, когда он пытается это желание редуцировать, остановить, оскопить, свести к доступному. Когда он останавливается на поверхности желанного, когда размазывает себя по поверхности мира – потому что высота – это, как выясняется, одновременно и глубина. А зло возникает при поверхностном взгляде на вещи, когда мы сосредоточивается на их границе, на тьме, которая их окружает, скрывая их истинную природу от нашего взгляда, пытаясь остановить наше желание… На тьме, которая делает вид, что она и есть существенное в этих вещах. «Жизнь становится адом, когда я отношусь к тебе, пригвождая тебя к твоему злу» - сформулирует Нембрини. Можно переговорить: «Жизнь становится адом, когда я отношусь к тебе, приковывая тебя (и себя) к твоей поверхности». Данте – поэт желания и устремления. Поэтому каждая часть «Божественной комедии» заканчивается словом «звезды». И очи Беатриче – тоже звезды.
Определить, что такое зло, очень важно в этой книге – ведь она посвящена аду. Зло определяется как недостаток желания, поскольку приводит к остановке и промедлению на пути к добру. Согласно Нембрини, именно дьявол (греч. «разделитель») останавливает наше желание на поверхности вещей, самих по себе прекрасных, через которые Творец хочет увлечь нас, чтобы привлечь к Себе. Зло и грех возникают, когда ты соглашаешься ограничить свое желание – и тем самым его предаешь (и предаешь одновременно и себя и то, что желал, делая его не проводником, а преградой на пути к бесконечному, обрекая его на роль стены («идола») и даже – «разделителя». Собственно, так мы из любимых творим себе – дьяволов…). Но одновременно – зло есть тьма и слепота начала пути, одурманивающей нас поверхности бытия. Мы начинаем свой путь с этой поверхности – больше нам неоткуда его начинать. Что же есть эти тьма, слепота, поверхность, которые одновременно – исходная точка любого странствия?
Более всего теснит Данте, пытающегося выйти из «темного леса», волчица – гордыня. Под ее натиском он почти решается вернуться во тьму. Почему? Грех гордыни – это грех закрытости и отдельности. Гордыня – то, что взращивает и укрепляет стены нашего «я», отделяя нас от всего в мире. Но грех – это греч. «непопадание», «промах». В чем промах гордого человека? В том, что стены, которые он возводит – это стены его тюрьмы. Гордыня, как несытая волчица, отделяет нас от всего в мире, уничтожает все вокруг нас. Недаром говорят, что Тайна от нас скрыта покрывалом наших век…
Нембрини в связи со странствием Данте вспоминает историю исцеления слепого, вопившего к Иисусу. Он вспоминает ее, говоря о преодолении гордыни, отдельности, иллюзии «независимости», позволяющем человеку попросить помощи – и, следовательно, получить ее. Поднять нам веки – сразу изнутри и снаружи – под силу только Тайне, видеть Которую мы, наконец, пожелали. Нембрини утверждает, что Иисус заставляет слепого проговорить свое желание, потому что именно и только в присутствии Другого мы впервые отчетливо осознаем собственную нужду. Я бы отметила и еще один момент в этой истории: Господне уважение к нам, Его действие только в ответ на прямую просьбу. Потому что даже в Его присутствии мы можем не осознать, что желаем одного – видеть Его. И попросить другого. Другое мы в этом случае и получим – и я не знаю жизненной катастрофы страшнее.
«Открыть глаза» - так определяет Нембрини задачу, выполнив которую, мы  достигаем счастья. Это непростая задача. Потому что открыть глаза навстречу свету – тоже значит ослепнуть. Поэтому граничная тьма начала поэмы, исходная точка спуска, который обернется непрерывным подъемом (земля – сфера, и поэтому пропасть ада – единственно возможный подъем к горе чистилища, образованной землей, выдавленной этой пропастью – так, спускаясь вниз, познавая зло – собственное зло – восходишь горè), так вот, граничная тьма начала – не только зло – но и снисхождение к читателю и герою. «Чтобы заговорить о благе, которое я там нашел, скажу о всех других вещах, которые встретил», - пишет Данте. Оказывается, избежать разговора о зле нельзя – без него непонятно, как обретается благо.
Нембрини, вслед за Данте, отвечает на детский вопрос: «Где живет Бог? Где то небо, на котором Он живет?» Оказывается, центр вселенной – Господне небо – это одновременно центр сердца человеческого, аккумулирующего в себе память всех вещей – и тогда «весь жизненный путь становится путешествием в глубину собственного сердца в поисках своего истинного образа, того, который в нас замыслил Господь», - пишет Нембрини. Я бы все же сказала, что поиск истинного образа завершается прохождением ада – и дальнейшая жизненная задача состоит в реинтеграции, воссоединении себя с идеальным собой, в уничтожении той граничной тьмы нашей ищущей личности, которая препятствует соединению с искомым Другим – и которая и есть грех, ибо мешает нам попасть в самих себя.
Эта граничная тьма, замешанная на гордыне, формируется рассудком, т.е. предвзятыми мнениями, мешающими нашему непосредственному общению с миром, мешающими нашему опыту, останавливающими нас на пути к святости, не дающими нам узреть Тайну. «Я недостоин», - говорим мы, когда нас зовут на путь огромного опыта, думая, что это смиренно – и опуская глаза, которые нам исцелили, чтобы мы смотрели. Но дело не в том, достоин ли ты – дело в том, что если можешь, ты должен смотреть. Смотреть – а не погружаться в темную область сна, настигшую путника Данте, «утратившего правый путь». Смотреть, обнаруживая Тайну во всех вещах, и тем восстанавливая их достоинство. Это не привилегия – это работа. Святость – это не звание, это должность. Беспокойная должность, надо сказать.
Что движет святыми в их посредничестве, объясняет Беатриче, говорящая: «я сошла в ад из рая, потому что я хочу вернуться в рай». Ибо в тот момент, когда она узнает о том, что Данте оказался в нужде и опасности, рай теряет для нее свойства рая – места безмятежной радости; слезы сострадания, собственно, уже и есть маркер спуска – и пока нужда и опасность не будут избыты, пока она ему не поможет избыть их – к ней не вернется состояние рая.
Удивительную вещь отмечает Нембрини у Данте – Беатриче не сама почувствовала боль, испуг и страдание героя – но ей сообщает об этом св. Лючия, которой, в свою очередь сообщает об этом Богоматерь. Именно Богоматерь – нервный центр, сердце, чувствилище тела Христова, ощущающая нашу нужду и страх непосредственно; остальные – другие члены тела, могут почувствовать это лишь при Ее посредстве. И мы можем еще раз удивиться христианской иерархии, в которой первые и высшие – сердце и голова – это те, кто чувствует боль самого незаметного члена тела, кто воистину страдает его страданием и озабочен его спасением.
Эта способность со-страдания развивается в человеке с каждым его восхождением на новую ступень иерархии, старшинства. Поэтому – отмечает Нембрини – те, кто привел ко Христу блудницу, постепенно уходят, отказываясь кинуть в нее камень, обличаемые совестью, - начиная со старших. В культуре, ориентированной на успешность и молодость – это важное напоминание. Способность сочувствия развивается как понижение (я бы сказала – истачивание временем) и крушение границ, выстроенных гордостью вокруг юной личности, как ощущение причастности и даже – соучастия в грехе и падении, как открытие в себе бездн зла. Мы уже говорили, что подняться к вершинам рая (единства, соучастия в благе) можно лишь после спуска в ад – потому что именно в этом спуске начало подъема, а в самой решимости на этот спуск – начало крушения границ, без которого не достигнешь единства и соучастия.
И вот в связи с этим я хочу сказать, что мне не совсем нравится (или даже – совсем не нравится), как Нембрини истолковывает эпизод Паоло и Франчески у Данте. У меня есть к автору (авторам?) книги и другие вопросы. Один из них связан с главой о лимбе, в основу которой положена очень интересная лекция Марии Сегато. Лекция эта была бы вполне убедительной в ее утверждении и демонстрации заслуженности пребывания в лимбе, добровольного отказа от рая тех, кто чтит себя (пусть даже себя в сонме других, как Вергилий, делящий с другими титул «высочайшего поэта»), - а не Другого. Она была бы убедительной, если бы не одна маленькая строка, помещающая туда же, в лимб, сонмы некрещеных младенцев. Эту строку авторы, к удивлению моему, обошли молчанием. Но это именно вопросы. А вот истолкование истории Паоло и Франчески провоцирует меня на возражение.
Как, впрочем, и та точка зрения, с которой Нембрини рисует отношения мужчины и женщины. Он утверждает, что женщина меняет мужчину, а у того нет такой власти и способности. Поэтому на лекции для вступающих в брак он шутя предлагает мужчинам, пришедшим со своими невестами, пойти выпить или сыграть в бильярд, потому что если его поймут женщины – дело сделано, а если они не поймут – все бессмысленно. Я бы, в свою очередь, не шутя посоветовала невестам: если ваш жених с готовностью откликнулся на шутку Нембрини – лучше вам немедленно пойти домой и объявить о расторжении помолвки. Потому что это означает, что ваш жених не склонен брать на себя ответственность. Собственно, продолжение этой шутки – и шутка Нембрини о безответственности Адама в раю (в то время как наиболее глубокие богословы называли ответ Адама, перекладывающего вину на жену, вторым и окончательным грехопадением человечества).
Так вот, что касается способности менять друг друга – я думаю, она совсем не зависит от пола. Она зависит только от степени самоотверженности и самоотдачи любящего. От его готовности меняться самому – если это нужно для блага другого. Если эта готовность есть – он сможет изменить и своего брачного партнера, и все вокруг себя.
А что касается анализа падения Франчески и Паоло – мне он показался продолжением все той же (неудачной, на мой взгляд) шутки. На основании того, что Франческа говорит, а Паоло молчит и льет слезы, Небрини объявляет ее совратительницей, а его – совращенным. Вот, не знаю – на мой взгляд, молчать и лить слезы больше подобает совратителю, а говорить – совращенному, которого не давит так сильно вина за гибель двух человек. Кроме того, Франческа прямо говорит о том, что она, как та, кого любили, не могла не откликнуться на любовь. Она в этой паре – отдающаяся, а вовсе не алчная соблазнительница. Отдающаяся – и сходящая за своим соблазнителем в ад, соединенная с ним любовью.
Но, на мой взгляд, соединенность, слиянность пары вообще не дает нам оснований ставить вопрос: кто из них виноват? Во всяком случае, пара была бы, наверное, против. Вопрос должен быть поставлен по-другому – и Данте его ставит по-другому: как это произошло, что послужило толчком? И раздается ответ, который сокрушает самого Данте. Данте ведь падает замертво, получив ответ, вовсе не от сочувствия к бедным грешникам. Уже отмечено у исследователей: поэт, один из основателей нового сладостного стиля слышит, что причиной падения была… книга! Книга о любви. По сути, он слышит обвинение самому себе – и он бледнеет, покрывается смертным потом, осознавая свою ответственность, которая и валит его с ног. И это, надо заметить, – единственно правильная постановка вопроса о том, кто грешен, кто соблазнитель: грешен всегда – я. Я – не ты, не он и не она. Остальные страдают, потому что я грешен. К последнему выводу, Нембрини, впрочем, в конце концов приходит, только у него это «я» звучит как «он», «она», то есть суд раздается как бы со стороны – что мне решительно не нравится и методологически, и методически. Именно в момент появления такой отстраненности суждения книга Нембрини вдруг начинает отдавать морализаторством – что вообще-то ей никак не свойственно.
Но вернемся к тому, что у Нембрини прекрасно.
Прекрасно и совершенно, на мой взгляд, его определение ада как места, где человеку оставляется свобода быть отдельным, несвязанным со своим Творцом. Именно этим и определяется вечность ада – это знак серьезного уважения Бога к свободе и выбору человека. И если человек предпочел Творцу иное – его с этим иным и оставляют. «Наказание» ада – это всего лишь оставление человека с его грехом, прикрепление к вольно выбранному им греху, пригвождение к нему навек. Пригвождение к тому, что он для себя избрал, распятие на поверхности вещи, вглубь которой он отказался идти – ибо там он встретился бы с Творцом… Ад – это оставленность и остановленность в плоскости бытия, без глубины, без объема.
Но «существует нечто худшее, чем выбрать зло – это не выбрать ничего» - и есть те, кого не принимает даже ад. Не выбрать ничего значит – не влечься желанием даже к поверхности вещей. Не влечься ни к чему. Именно здесь становится понятно, что стремление – это конститутивный признак человека. Если человек ни к чему не стремится – он просто не заслуживает имени человека. Те, кто кружится в преддверии ада, берегли свои слезы и кровь (не осуществляли дела сострадания и дела самопожертвования) – здесь они будут кормить слезами и кровью червей – больше они ни на что не пригодились. У них нет имен и их лиц не видно, они прожили жизнь, не соприкоснувшись со своей человечностью. И вот в этом месте стоило бы побледнеть  и покрыться смертным потом любому читателю этой книги…



tec_tecky: (BC_A_Right)
Существует два типа возможных подходов к предлежащему (греч. предмету): субъект-объектный и субъект-субъектный.
Субъект-объектные отношения между изучающим и изучаемым, сейчас принимаемые как единственно научные, это такие отношения, при которых предполагается исключительно страдательная позиция объекта, подвергающегося воздействию в целях восприятия его субъектом, но не вступающего с этим субъектом во взаимодействие. Это основная методологическая установка технических и естественных наук.

Методология эта... )

(X)


tec_tecky: (BC_A_Right)
Оригинал взят у [livejournal.com profile] greensmm в 500 писателей возмутились чрезмерным контролем спецслужб над Интернетом

Писатели со всего мира написали открытое письмо в Организацию объединенных наций с призывом создать международную хартию, ограничивающую контроль спецслужб над частными коммуникациями в Сети. Также они потребовали разработать всемирный билль о «цифровых правах», регулирующий гражданские права в интернете. Полный текст петиции опубликован на сайте Change.org.



На момент написания новости свои подписи под петицией оставили 562 автора из 81 страны, в том числе пять нобелевских лауреатов — Орхан Памук, Гюнтер Грасс, Тумас Транстремер, Джон Кутзее и Эльфрида Елинек. Также в числе подписавшихся — Михаил Шишкин, Джулиан Барнс, Светлана Алексиевич, Том Стоппард, Виктор Ерофеев, Мартин Эмис, Иэн Макьюэн, Маргарет Этвуд, Умберто Эко и другие.

Инициаторами проекта выступили писатели Джули Зех из Германии, Илья Троянов из Болгарии, Ева Менассе и Джозеф Хаслингер из Австрии, Прийя Базил из Великобритании и Изабель Коул из США.

Read more... )




tec_tecky: (BC_A_Right)
А впрочем, мне было и скучно, то есть не скучно, а немного досадно. Кончился детский бал и начался бал отцов, и боже, какая, однако, бездарность! Все в новых костюмах, и никто не умеет носить костюм; все веселятся, и никто не весел; все самолюбивы, и никто не умеет себя показать; все завистливы, и все молчат и сторонятся. Даже танцевать не умеют. Взгляните на этого вертящегося офицера очень маленького роста (такого, очень маленького ростом и зверски вертящегося офицера вы встретите непременно на всех балах среднего общества). Весь танец его, весь прием его состоит лишь в том, что он с каким-то почти зверством, какими-то саккадами, вертит свою даму и в состоянии перевертеть тридцать - сорок дам сряду и гордится этим; но какая же тут красота! Танец - это ведь почти объяснение в любви (вспомните менуэт), а он точно дерется. И пришла мне в голову одна фантастическая и донельзя дикая мысль: "Ну что, - подумал я, - если б все эти милые и почтенные гости захотели, хоть на миг один, стать искренними и простодушными, - во что бы обратилась тогда вдруг эта душная зала? Ну что, если б каждый из них вдруг узнал весь секрет? Что если б каждый из них вдруг узнал, сколько заключено в нем прямодушия, честности, самой искренней сердечной веселости, чистоты, великодушных чувств, добрых желаний, ума, - куда ума! - остроумия самого тонкого, самого сообщительного, и это в каждом, решительно в каждом из них! Да, господа, в каждом из вас всё это есть и заключено, и никто-то, никто-то из вас про это ничего не знает! О, милые гости, клянусь, что каждый и каждая из вас умнее Вольтера, чувствительнее Руссо, несравненно обольстительнее Алкивиада, Дон-Жуана, Лукреций, Джульет и Беатричей! Вы не верите, что вы так прекрасны? А я объявляю вам честным словом, что ни у Шекспира, ни у Шиллера, ни у Гомера, если б и всех-то их сложить вместе, не найдется ничего столь прелестного, как сейчас, сию минуту, могло бы найтись между вами, в этой же бальной зале. Да что Шекспир! тут явилось бы такое, что и не снилось нашим мудрецам. Но беда ваша в том, что вы сами не знаете, как вы прекрасны!
Знаете ли, что даже каждый из вас, если б только захотел, то сейчас бы мог осчастливить всех в этой зале и всех увлечь за собой? И эта мощь есть в каждом из вас, но до того глубоко запрятанная, что давно уже стала казаться невероятною. И неужели, неужели золотой век существует лишь на одних фарфоровых чашках?
Не хмурьтесь, ваше превосходительство, при слове золотой век: честное слово даю, что вас не заставят ходить в костюме золотого века, с листком стыдливости, а оставят вам весь ваш генеральский костюм вполне. Уверяю вас, что в золотой век могут попасть люди даже в генеральских чинах. Да попробуйте только, ваше превосходительство, хотя бы сейчас, - вы же старший по чину, вам инициатива, - и вот увидите сами, какое пироновское, так сказать, остроумие могли бы вы вдруг проявить, совсем для вас неожиданно. Вы смеетесь, вам невероятно? Рад, что вас рассмешил, и, однако же, всё, что я сейчас навосклицал, не парадокс, а совершенная правда... А беда ваша вся в том, что вам это невероятно.

Ф. М. Достоевский


tec_tecky: (FVE_Orange_Close)
"Стать источником наслаждения и такого, которое, будучи обращено на человека, по своей природе и по своим размерам таково, что предполагает не человека вовсе, но какие-то "все четыре стороны" принятия наслаждения; - послать волну такого наслаждения и благодаря его особенности испытать его со своей стороны в другом; отдать, чтобы получить в ближнем, - в этом цельное, замкнутое, к себе возвращающее кольцо творчества.
Есть чувственность вообще - слой, спаивающий две величины, лежащие по обе стороны от него, то чувственность искусства - это спай цельного обруча".

Б. Пастернак



tec_tecky: (BC_A_Right)
Лекция "Проблема понимания авторского замысла: зачем в произведении появляется второй главный герой".




Profile

tec_tecky: (Default)
tec_tecky

December 2014

S M T W T F S
 123456
78910111213
14151617181920
21222324252627
282930 31   

Syndicate

RSS Atom

Most Popular Tags

Page Summary

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Jul. 21st, 2017 10:39 pm
Powered by Dreamwidth Studios