tec_tecky: (FVE_Orange_Close)
С октября по апрель 2013—2014
Досуговый центр пос. Альфа,
Потапово, Южное Бутово, Москва



приглашает на литературные вечера из цикла «Прикосновение к поэзии»

Борис Пастернак
«Сестра моя — жизнь»




автор программы и рассказчик

Флора Олломоуц —
[livejournal.com profile] tec_tecky


Программа цикла:

1. 20 октября 2013 — «Начальная пора», видеозапись и транскрипт
2. 17 ноября 2013 — «Поверх барьеров», видеозапись и транскрипт
3. 7 декабря 2013 — «Сестра моя — жизнь», видеозапись
4. 1 февраля 2014 — «Темы и вариации», видеозапись и транскрипт
5. 1 марта 2014 — «Второе рождение», видеозапись
6. 22 марта 2014 — «На ранних поездах», «Когда разгуляется»
7. 12 апреля 2014 — «Доктор Живаго»

Записаться на вечера — избирательно или на абонемент — можно
в комментариях к этому посту
а также по телефону или email:


(916) 241-17-70
nhinfo@mail.ru
Директор Центра - Марина Викторовна Сиснева


Подробнее о поэтических встречах в пос. Потапово
можно узнать
в журнале Сообщества


tec_tecky: (Magic_Right)


Ровно год назад в этот день

Оригинал взят у [livejournal.com profile] tec_tecky в Да будет!..
Для меня эта гифка говорит о многом и многое значит,
не из истории СТ, а само по себе изображение,
полностью как оно есть, с этим самым головным убором,
в этом самом движении и в этом самом антураже.
Именно для этих своих смыслов - очень важных и нужных -
сохраняю ее у себя.



И это просто красиво.


Да будет


Рассвет расколыхнет свечу,
Зажжет и пустит в цель стрижа.
Напоминанием влечу:
Да будет так же жизнь свежа!

Заря, как выстрел в темноту.
Бабах! — и тухнет на лету
Пожар ружейного пыжа.
Да будет так же жизнь свежа.

Еще снаружи — ветерок,
Что ночью жался к нам, дрожа.
Зарей шел дождь, и он продрог.
Да будет так же жизнь свежа.

Он поразительно смешон!
Зачем совался в сторожа?
Он видел — вход не разрешен.
Да будет так же жизнь свежа.

Повелевай, пока на взмах
Платка — пока ты госпожа,
Пока — покамест мы впотьмах,
Покамест не угас пожар.

Б. П.





tec_tecky: (OT_R)
Родила тебя в пустыне
я не зря.

Потому что нет в помине
в ней царя.

В ней искать тебя напрасно.
В ней зимой
стужи больше, чем пространства
в ней самой.

У одних — игрушки, мячик,
дом высок.
У тебя для игр ребячьих
— весь песок.

Привыкай, сынок, к пустыне
как к судьбе.
Где б ты ни был, жить отныне
в ней тебе.

Я тебя кормила грудью.
А она
приучила взгляд к безлюдью,
им полна.

Той звезде — на расстояньи
страшном — в ней
твоего чела сиянье,
знать, видней.

Привыкай, сынок, к пустыне,
под ногой,
окромя нее, твердыни
нет другой.

В ней судьба открыта взору.
За версту
в ней легко признаешь гору
по кресту.

Не людские, знать, в ней тропы!
Велика
и безлюдна она, чтобы
шли века.

Привыкай, сынок, к пустыне,
как щепоть
к ветру, чувствуя, что ты не
только плоть.

Привыкай жить с этой тайной:
чувства те
пригодятся, знать, в бескрайней
пустоте.

Не хужей она, чем эта:
лишь длинней,
и любовь к тебе — примета
места в ней.

Привыкай к пустыне, милый,
и к звезде,
льющей свет с такою силой
в ней везде,

будто лампу жжет, о сыне
в поздний час
вспомнив, тот, кто сам в пустыне
дольше нас.

И. Б.



tec_tecky: (JE_Chair_R)



Стояла зима.
Дул ветер из степи.
И холодно было младенцу в вертепе
На склоне холма.

Его согревало дыханье вола.
Домашние звери
Стояли в пещере.
Над яслями тёплая дымка плыла.

Доху отряхнув от постельной трухи
И зёрнышек проса,
Смотрели с утёса
Спросонья в полночную даль пастухи.

Вдали было поле в снегу и погост,
Ограды, надгробья,
Оглобля в сугробе,
И небо над кладбищем, полное звёзд.

А рядом, неведомая перед тем,
Застенчивей плошки
В оконце сторожки
Мерцала звезда по пути в Вифлеем.

Она пламенела, как стог, в стороне
От неба и Бога,
Как отблеск поджога,
Как хутор в огне и пожар на гумне.

Она возвышалась горящей скирдой
Соломы и сена
Средь целой Вселенной,
Встревоженной этою новой звездой.

Растущее зарево рдело над ней
И значило что-то,
И три звездочёта
Спешили на зов небывалых огней.

За ними везли на верблюдах дары.
И ослики в сбруе, один малорослей
Другого, шажками спускались с горы.

И странным виденьем грядущей поры
Вставало вдали всё пришедшее после.
Все мысли веков, все мечты, все миры.
Всё будущее галерей и музеев,
Все шалости фей, все дела чародеев,
Все ёлки на свете, все сны детворы.
Весь трепет затепленных свечек, все цепи,
Всё великолепье цветной мишуры...
...Всё злей и свирепей дул ветер из степи..
...Все яблоки, все золотые шары.

Часть пруда скрывали верхушки ольхи,
Но часть было видно отлично отсюда
Сквозь гнёзда грачей и деревьев верхи.
Как шли вдоль запруды ослы и верблюды,
Могли хорошо разглядеть пастухи.
— Пойдёмте со всеми, поклонимся чуду,—
Сказали они, запахнув кожухи.

От шарканья по снегу сделалось жарко.
По яркой поляне листами слюды
Вели за хибарку босые следы.
На эти следы, как на пламя огарка,
Ворчали овчарки при свете звезды.

Морозная ночь походила на сказку,
И кто-то с навьюженной снежной гряды
Всё время незримо входил в их ряды.
Собаки брели, озираясь с опаской,
И жались к подпаску, и ждали беды.

По той же дороге, чрез эту же местность
Шло несколько ангелов в гуще толпы.
Незримыми делала их бестелесность,
Но шаг оставлял отпечаток стопы.

У камня толпилась орава народу.
Светало. Означились кедров стволы.
— А кто вы такие? — спросила Мария.
— Мы племя пастушье и неба послы,
Пришли вознести вам обоим хвалы.
— Всем вместе нельзя. Подождите у входа.

Средь серой, как пепел, предутренней мглы
Топтались погонщики и овцеводы,
Ругались со всадниками пешеходы,
У выдолбленной водопойной колоды
Ревели верблюды, лягались ослы.

Светало. Рассвет, как пылинки золы,
Последние звёзды сметал с небосвода.
И только волхвов из несметного сброда
Впустила Мария в отверстье скалы.

Он спал, весь сияющий, в яслях из дуба,
Как месяца луч в углубленье дупла.
Ему заменяли овчинную шубу
Ослиные губы и ноздри вола.

Стояли в тени, словно в сумраке хлева,
Шептались, едва подбирая слова.
Вдруг кто-то в потёмках, немного налево
От яслей рукой отодвинул волхва,
И тот оглянулся: с порога на Деву,
Как гостья, смотрела звезда Рождества.

Б. П.



- 10 -

Dec. 24th, 2013 02:12 am
tec_tecky: (BC_A_Right)

By [livejournal.com profile] esteldeirdre

Dear John, география кармы рождает путь
от сознания к пустоте. Пролитая в небе ртуть
освещает равнину. Ступа блестит известкой.
Оперативная память от суетных слов чиста,
как тибетская книга мертвых. Неровно дрожит звезда.
Лысый монах отдыхает на перекрестке.




Загорел и обуглился. Камни просят воды
непрестанно, настойчиво. На оставленные следы
наступает копыто. Як шевелит губами,
невозмутим, словно член парламента. Наяву
снится только прошедшее. Время желтит траву,
та ложится под ноги скудеющими волнами.




Пыль оседает перцем в морщинах век.
Горы глотают солнце. Блуждающий человек
носит свой дом в себе: обои, шкафы, ступени.
Вновь комар кровоточит звуком, звеня в углу.
Засыпая, учишься тени отбрасывать по числу
всех прошедших и будущих воплощений.




Як под седлом шевелит губами, склонив рога.
Похоронив не врага, но память и суть врага,
остаешься один с пятницы до четверга. Неизъяснимо
тянет стрелять по банкам. Лысый монах в пыли,
загорелый, обугленный, плоть от костей земли,
шепчет сутру размеренным речитативом.




За горизонтом – слышишь? - рождаются города.
Все секунды сложились в минуты, а те – в года,
километры, руины, рвы туристической индустрии.
Возвращенье: снимая кожу с приставки не-,
погружаясь в астрал, обнаруживаешь себя в окне
затрапезной лондонской пиццерии.




Dear John, дойдя до конца, перестаешь расти,
загорелый до жара, обугленный до кости.
Наблюдаешь, будто со стороны, последствия превращенья:
кто-то с твоим лицом и списком твоих потерь,
равнодушный, лихой, открывает дверь
и шагает в сырое хмурое воскресенье.






tec_tecky: (BC_Renaissance_Entrance)
Любимая - жуть! Когда любит поэт,
Влюбляется бог неприкаянный.
И хаос опять выползает на свет,
Как во времена ископаемых.

Глаза ему тонны туманов слезят.
Он застлан. Он кажется мамонтом.
Он вышел из моды. Он знает - нельзя:
Прошли времена - и безграмотно.

Он видит, как свадьбы справляют вокруг,
Как спаивают, просыпаются.
Как общелягушечью эту икру
Зовут, обрядив ее, паюсной.

Как жизнь, как жемчужную шутку Ватто,
Умеют обнять табакеркою,
И мстят ему, может быть, только за то,
Что там, где кривят и коверкают,

Где лжет и кадит, ухмыляясь, комфорт,
И трутнями трутся и ползают,
Он вашу сестру, как вакханку с амфор,
Подымет с земли и использует.

И таянье Андов вольет в поцелуй,
И утро в степи, под владычеством
Пылящихся звезд, когда ночь по селу
Белеющим блеяньем тычется.

И всем, чем дышалось оврагам века,
Всей тьмой ботанической ризницы
Пахнет по тифозной тоске тюфяка
И хаосом зарослей брызнется.

Б. П., "Сестра моя - жизнь"


Desolation
1, 2, 3



tec_tecky: (BC_A_Right)
Оригинал взят у [livejournal.com profile] t_kasatkina в Мое предисловие к этой книге


Татьяна Касаткина
Предисловие к русскому изданию
(Франко Нембрини. Данте, поэт желания.
Комментарии к «Божественной комедии». Т. 1: «Ад»)
Прежде всего, обращаясь к читателям русскоязычного издания книги Франко Нембрини, нужно сказать, что эту книгу трудно вписать в привычный для нас формат книг о литературе. В аннотациях наших книг о литературе, когда обозначается их адресат, пишут что-то вроде: «Для специалистов-филологов, студентов филологических факультетов и широкого круга читателей, интересующихся…» - ну, интересующихся чем-то, в зависимости от конкретного содержания книги. Франко Нембрини пишет для домохозяек, школьников, всех интересующихся – ну, и для филологов тоже. То есть – мы пишем для специалистов и к ним примкнувших в их специальном интересе. Он пишет и для специалистов тоже – если они захотят примкнуть к школьникам и домохозяйкам в интересе человеческом. У Нембрини иная точка отсчета: не наука о литературе – а жизненная потребность читателя. Он идет к Данте со своими вопросами – и идет к нему потому, что еще в юности узнал – Данте способен мгновенно выразить самое существо нашего опыта в простых и немногих словах, которые не отыщешь никогда, как ни старайся, - а, между тем, читаешь – будто сам написал. «Это читаешь – словно сам написал», - так будет говорить «маленький человек» русской литературы Макар Девушкин о «солнце русской поэзии» и «нашем всем» Пушкине в первом романе Достоевского, молодого писателя, определяющего для себя свою роль и значение, свое поприще и служение, свою жизненную задачу. И, оказывается, эта задача – быть устами и языком молчащих – тем, чем Данте часто на своем пути сквозь ад обещает стать для его насельников.
Но поэт не только мгновенно и мощно аккумулирует наш опыт – он осмысливает его, он умеет получать из него ответы на вопросы, которые слишком часто и поспешно объявляются неразрешимыми. Вот с этими неразрешимыми вопросами и подступает Нембрини к Данте.
Итак, эта книга – для тех, для кого литература – предмет личной заинтересованности, а не отвлеченного знания.
Второе, о чем нужно напомнить: это книга, написанная на итальянском языке о величайшем итальянском поэте. И чистая иллюзия, что ее (а тем более ее предмет – поэму Данте) можно перевести на русский язык без существенных смысловых потерь. Потому что вот, например, для итальянцев, французов, англичан память – это то, что заключает нечто в твое сердце – и это выражено в самой структуре слова, о чем нам расскажет Нембрини. Но как же их ricordare, by heart, par coeur отличаются от нашего наизусть (то есть так, чтобы – из уст)! У них – «заключить в сердце», а у нас – «чтобы от зубов отскакивало». Это же два разных миро- и человекоустройства. И вот эту культурную непереводимость Данте можно почувствовать, читая книгу Нембрини. А это огромный опыт для читателя, вынужденного читать Данте по-русски. Это возможность начать понимать, о чем Данте пишет на самом деле.
Непереводимость дает о себе знать уже при взгляде на заголовок. «Данте, поэт желания». Желание у нас родственно «жалеть» и «жалить», желание, поэтому, – то, что нужно отсекать, как безнадежно вовлекающее в «сей» мир и привязывающее к нему, а, следовательно, увлекающее в ад и заключающее в нем – да что там, в самом слове уже присутствует отзвук адского наказания – ибо главное орудие смерти и ада – жало.
И вдруг оказывается, что то, что мы переводим на русский словом «желание», в итальянском имеет прямое отношение к звездам – и ведет к ним. И беда (и грех) подступает только тогда, когда человек оказывается неспособен идти туда, куда влечет его желание, когда он оказывается не на высоте своего желания, когда он пытается это желание редуцировать, остановить, оскопить, свести к доступному. Когда он останавливается на поверхности желанного, когда размазывает себя по поверхности мира – потому что высота – это, как выясняется, одновременно и глубина. А зло возникает при поверхностном взгляде на вещи, когда мы сосредоточивается на их границе, на тьме, которая их окружает, скрывая их истинную природу от нашего взгляда, пытаясь остановить наше желание… На тьме, которая делает вид, что она и есть существенное в этих вещах. «Жизнь становится адом, когда я отношусь к тебе, пригвождая тебя к твоему злу» - сформулирует Нембрини. Можно переговорить: «Жизнь становится адом, когда я отношусь к тебе, приковывая тебя (и себя) к твоей поверхности». Данте – поэт желания и устремления. Поэтому каждая часть «Божественной комедии» заканчивается словом «звезды». И очи Беатриче – тоже звезды.
Определить, что такое зло, очень важно в этой книге – ведь она посвящена аду. Зло определяется как недостаток желания, поскольку приводит к остановке и промедлению на пути к добру. Согласно Нембрини, именно дьявол (греч. «разделитель») останавливает наше желание на поверхности вещей, самих по себе прекрасных, через которые Творец хочет увлечь нас, чтобы привлечь к Себе. Зло и грех возникают, когда ты соглашаешься ограничить свое желание – и тем самым его предаешь (и предаешь одновременно и себя и то, что желал, делая его не проводником, а преградой на пути к бесконечному, обрекая его на роль стены («идола») и даже – «разделителя». Собственно, так мы из любимых творим себе – дьяволов…). Но одновременно – зло есть тьма и слепота начала пути, одурманивающей нас поверхности бытия. Мы начинаем свой путь с этой поверхности – больше нам неоткуда его начинать. Что же есть эти тьма, слепота, поверхность, которые одновременно – исходная точка любого странствия?
Более всего теснит Данте, пытающегося выйти из «темного леса», волчица – гордыня. Под ее натиском он почти решается вернуться во тьму. Почему? Грех гордыни – это грех закрытости и отдельности. Гордыня – то, что взращивает и укрепляет стены нашего «я», отделяя нас от всего в мире. Но грех – это греч. «непопадание», «промах». В чем промах гордого человека? В том, что стены, которые он возводит – это стены его тюрьмы. Гордыня, как несытая волчица, отделяет нас от всего в мире, уничтожает все вокруг нас. Недаром говорят, что Тайна от нас скрыта покрывалом наших век…
Нембрини в связи со странствием Данте вспоминает историю исцеления слепого, вопившего к Иисусу. Он вспоминает ее, говоря о преодолении гордыни, отдельности, иллюзии «независимости», позволяющем человеку попросить помощи – и, следовательно, получить ее. Поднять нам веки – сразу изнутри и снаружи – под силу только Тайне, видеть Которую мы, наконец, пожелали. Нембрини утверждает, что Иисус заставляет слепого проговорить свое желание, потому что именно и только в присутствии Другого мы впервые отчетливо осознаем собственную нужду. Я бы отметила и еще один момент в этой истории: Господне уважение к нам, Его действие только в ответ на прямую просьбу. Потому что даже в Его присутствии мы можем не осознать, что желаем одного – видеть Его. И попросить другого. Другое мы в этом случае и получим – и я не знаю жизненной катастрофы страшнее.
«Открыть глаза» - так определяет Нембрини задачу, выполнив которую, мы  достигаем счастья. Это непростая задача. Потому что открыть глаза навстречу свету – тоже значит ослепнуть. Поэтому граничная тьма начала поэмы, исходная точка спуска, который обернется непрерывным подъемом (земля – сфера, и поэтому пропасть ада – единственно возможный подъем к горе чистилища, образованной землей, выдавленной этой пропастью – так, спускаясь вниз, познавая зло – собственное зло – восходишь горè), так вот, граничная тьма начала – не только зло – но и снисхождение к читателю и герою. «Чтобы заговорить о благе, которое я там нашел, скажу о всех других вещах, которые встретил», - пишет Данте. Оказывается, избежать разговора о зле нельзя – без него непонятно, как обретается благо.
Нембрини, вслед за Данте, отвечает на детский вопрос: «Где живет Бог? Где то небо, на котором Он живет?» Оказывается, центр вселенной – Господне небо – это одновременно центр сердца человеческого, аккумулирующего в себе память всех вещей – и тогда «весь жизненный путь становится путешествием в глубину собственного сердца в поисках своего истинного образа, того, который в нас замыслил Господь», - пишет Нембрини. Я бы все же сказала, что поиск истинного образа завершается прохождением ада – и дальнейшая жизненная задача состоит в реинтеграции, воссоединении себя с идеальным собой, в уничтожении той граничной тьмы нашей ищущей личности, которая препятствует соединению с искомым Другим – и которая и есть грех, ибо мешает нам попасть в самих себя.
Эта граничная тьма, замешанная на гордыне, формируется рассудком, т.е. предвзятыми мнениями, мешающими нашему непосредственному общению с миром, мешающими нашему опыту, останавливающими нас на пути к святости, не дающими нам узреть Тайну. «Я недостоин», - говорим мы, когда нас зовут на путь огромного опыта, думая, что это смиренно – и опуская глаза, которые нам исцелили, чтобы мы смотрели. Но дело не в том, достоин ли ты – дело в том, что если можешь, ты должен смотреть. Смотреть – а не погружаться в темную область сна, настигшую путника Данте, «утратившего правый путь». Смотреть, обнаруживая Тайну во всех вещах, и тем восстанавливая их достоинство. Это не привилегия – это работа. Святость – это не звание, это должность. Беспокойная должность, надо сказать.
Что движет святыми в их посредничестве, объясняет Беатриче, говорящая: «я сошла в ад из рая, потому что я хочу вернуться в рай». Ибо в тот момент, когда она узнает о том, что Данте оказался в нужде и опасности, рай теряет для нее свойства рая – места безмятежной радости; слезы сострадания, собственно, уже и есть маркер спуска – и пока нужда и опасность не будут избыты, пока она ему не поможет избыть их – к ней не вернется состояние рая.
Удивительную вещь отмечает Нембрини у Данте – Беатриче не сама почувствовала боль, испуг и страдание героя – но ей сообщает об этом св. Лючия, которой, в свою очередь сообщает об этом Богоматерь. Именно Богоматерь – нервный центр, сердце, чувствилище тела Христова, ощущающая нашу нужду и страх непосредственно; остальные – другие члены тела, могут почувствовать это лишь при Ее посредстве. И мы можем еще раз удивиться христианской иерархии, в которой первые и высшие – сердце и голова – это те, кто чувствует боль самого незаметного члена тела, кто воистину страдает его страданием и озабочен его спасением.
Эта способность со-страдания развивается в человеке с каждым его восхождением на новую ступень иерархии, старшинства. Поэтому – отмечает Нембрини – те, кто привел ко Христу блудницу, постепенно уходят, отказываясь кинуть в нее камень, обличаемые совестью, - начиная со старших. В культуре, ориентированной на успешность и молодость – это важное напоминание. Способность сочувствия развивается как понижение (я бы сказала – истачивание временем) и крушение границ, выстроенных гордостью вокруг юной личности, как ощущение причастности и даже – соучастия в грехе и падении, как открытие в себе бездн зла. Мы уже говорили, что подняться к вершинам рая (единства, соучастия в благе) можно лишь после спуска в ад – потому что именно в этом спуске начало подъема, а в самой решимости на этот спуск – начало крушения границ, без которого не достигнешь единства и соучастия.
И вот в связи с этим я хочу сказать, что мне не совсем нравится (или даже – совсем не нравится), как Нембрини истолковывает эпизод Паоло и Франчески у Данте. У меня есть к автору (авторам?) книги и другие вопросы. Один из них связан с главой о лимбе, в основу которой положена очень интересная лекция Марии Сегато. Лекция эта была бы вполне убедительной в ее утверждении и демонстрации заслуженности пребывания в лимбе, добровольного отказа от рая тех, кто чтит себя (пусть даже себя в сонме других, как Вергилий, делящий с другими титул «высочайшего поэта»), - а не Другого. Она была бы убедительной, если бы не одна маленькая строка, помещающая туда же, в лимб, сонмы некрещеных младенцев. Эту строку авторы, к удивлению моему, обошли молчанием. Но это именно вопросы. А вот истолкование истории Паоло и Франчески провоцирует меня на возражение.
Как, впрочем, и та точка зрения, с которой Нембрини рисует отношения мужчины и женщины. Он утверждает, что женщина меняет мужчину, а у того нет такой власти и способности. Поэтому на лекции для вступающих в брак он шутя предлагает мужчинам, пришедшим со своими невестами, пойти выпить или сыграть в бильярд, потому что если его поймут женщины – дело сделано, а если они не поймут – все бессмысленно. Я бы, в свою очередь, не шутя посоветовала невестам: если ваш жених с готовностью откликнулся на шутку Нембрини – лучше вам немедленно пойти домой и объявить о расторжении помолвки. Потому что это означает, что ваш жених не склонен брать на себя ответственность. Собственно, продолжение этой шутки – и шутка Нембрини о безответственности Адама в раю (в то время как наиболее глубокие богословы называли ответ Адама, перекладывающего вину на жену, вторым и окончательным грехопадением человечества).
Так вот, что касается способности менять друг друга – я думаю, она совсем не зависит от пола. Она зависит только от степени самоотверженности и самоотдачи любящего. От его готовности меняться самому – если это нужно для блага другого. Если эта готовность есть – он сможет изменить и своего брачного партнера, и все вокруг себя.
А что касается анализа падения Франчески и Паоло – мне он показался продолжением все той же (неудачной, на мой взгляд) шутки. На основании того, что Франческа говорит, а Паоло молчит и льет слезы, Небрини объявляет ее совратительницей, а его – совращенным. Вот, не знаю – на мой взгляд, молчать и лить слезы больше подобает совратителю, а говорить – совращенному, которого не давит так сильно вина за гибель двух человек. Кроме того, Франческа прямо говорит о том, что она, как та, кого любили, не могла не откликнуться на любовь. Она в этой паре – отдающаяся, а вовсе не алчная соблазнительница. Отдающаяся – и сходящая за своим соблазнителем в ад, соединенная с ним любовью.
Но, на мой взгляд, соединенность, слиянность пары вообще не дает нам оснований ставить вопрос: кто из них виноват? Во всяком случае, пара была бы, наверное, против. Вопрос должен быть поставлен по-другому – и Данте его ставит по-другому: как это произошло, что послужило толчком? И раздается ответ, который сокрушает самого Данте. Данте ведь падает замертво, получив ответ, вовсе не от сочувствия к бедным грешникам. Уже отмечено у исследователей: поэт, один из основателей нового сладостного стиля слышит, что причиной падения была… книга! Книга о любви. По сути, он слышит обвинение самому себе – и он бледнеет, покрывается смертным потом, осознавая свою ответственность, которая и валит его с ног. И это, надо заметить, – единственно правильная постановка вопроса о том, кто грешен, кто соблазнитель: грешен всегда – я. Я – не ты, не он и не она. Остальные страдают, потому что я грешен. К последнему выводу, Нембрини, впрочем, в конце концов приходит, только у него это «я» звучит как «он», «она», то есть суд раздается как бы со стороны – что мне решительно не нравится и методологически, и методически. Именно в момент появления такой отстраненности суждения книга Нембрини вдруг начинает отдавать морализаторством – что вообще-то ей никак не свойственно.
Но вернемся к тому, что у Нембрини прекрасно.
Прекрасно и совершенно, на мой взгляд, его определение ада как места, где человеку оставляется свобода быть отдельным, несвязанным со своим Творцом. Именно этим и определяется вечность ада – это знак серьезного уважения Бога к свободе и выбору человека. И если человек предпочел Творцу иное – его с этим иным и оставляют. «Наказание» ада – это всего лишь оставление человека с его грехом, прикрепление к вольно выбранному им греху, пригвождение к нему навек. Пригвождение к тому, что он для себя избрал, распятие на поверхности вещи, вглубь которой он отказался идти – ибо там он встретился бы с Творцом… Ад – это оставленность и остановленность в плоскости бытия, без глубины, без объема.
Но «существует нечто худшее, чем выбрать зло – это не выбрать ничего» - и есть те, кого не принимает даже ад. Не выбрать ничего значит – не влечься желанием даже к поверхности вещей. Не влечься ни к чему. Именно здесь становится понятно, что стремление – это конститутивный признак человека. Если человек ни к чему не стремится – он просто не заслуживает имени человека. Те, кто кружится в преддверии ада, берегли свои слезы и кровь (не осуществляли дела сострадания и дела самопожертвования) – здесь они будут кормить слезами и кровью червей – больше они ни на что не пригодились. У них нет имен и их лиц не видно, они прожили жизнь, не соприкоснувшись со своей человечностью. И вот в этом месте стоило бы побледнеть  и покрыться смертным потом любому читателю этой книги…



tec_tecky: (BC_A_Right)
Об онтологичности - Глобус - и человек, соединенный со всеми и со всем, как и было задумано, обнимает Землю, заботясь о ней и обо всем на ней, и на этом Глобусе ВСЕМ есть место на всю глубину, ширь и высоту без изъятия.

Он фактически осуществил это - в своем "малом" масштабе. И именно потому, что ЭТО он осуществил, он и действительно ОБНЯЛ ВЕСЬ МИР. Он-то при жизни не видел, что эта картина - предначальная и подлинная в своем образе и явлении - реализуется в мире буквально именно благодаря своей первоначальной подлинности - и что он, Уильям, действительно будет обнимать Глобус, объединять всех, и всем будет на этом ЕГО Глобусе место и это будет счастье, и он будет жить вечно.

Вот, есть человек, который среди людей это осуществил.

* * * )


tec_tecky: (FVE_Orange_Close)
25 января 2014, в 18:00, в пос. Потапово, Альфа

Видеозапись встречи 7 декабря появится в понедельник вечером

Stay tuned

Транскрипт чуть позже, но также будет затем добавлен в посты с записью.


tec_tecky: (FVE_Orange_Close)
Для этой книги на эпиграф
Пустыни сипли,
Ревели львы и к зорям тигров
Тянулся Киплинг.

Зиял, иссякнув, страшный кладезь
Тоски отверстой,
Качались, ляская и гладясь
Иззябшей шерстью.

Теперь качаться продолжая
В стихах вне ранга,
Бредут в туман росой лужаек
И снятся Гангу.

Рассвет холодною ехидной
Вползает в ямы,
И в джунглях сырость панихиды
И фимиама.





tec_tecky: (FVE_Orange_Close)








Во Всеволодо-Вильве на Урале, 1916 г.



Там же



1922 г.



Рисунок отца



tec_tecky: (FVE_Orange_Close)
"Стать источником наслаждения и такого, которое, будучи обращено на человека, по своей природе и по своим размерам таково, что предполагает не человека вовсе, но какие-то "все четыре стороны" принятия наслаждения; - послать волну такого наслаждения и благодаря его особенности испытать его со своей стороны в другом; отдать, чтобы получить в ближнем, - в этом цельное, замкнутое, к себе возвращающее кольцо творчества.
Есть чувственность вообще - слой, спаивающий две величины, лежащие по обе стороны от него, то чувственность искусства - это спай цельного обруча".

Б. Пастернак



tec_tecky: (FVE_Orange_Close)
"Надо, понимаешь ли, университет кончить. Сижу по целым дням в библиотеке за кандидатским. Осталось 3 недели сроку, а я и не начинал. Хожу инкогнито в рединготе, не кланяюсь знакомым, ухожу из дома к письменному столу, переменил голос, сморкаюсь, держа платок промеж обоих указательных, сердце у меня лопается, душа у меня трескается - тысяча перемен".

С. Бобров полвека спустя

"... Боря начал поздно (писать стихи - прим. мое). Но и это еще не все! Мало того, что он взялся за стих без маленького опыта (в пустяках хотя бы!), но он тащил в стих такое огромное содержание, что оно в его полудетский (по форме) стих не то, что не лезло, а влезало, разрывало стих в куски, обращало стих в осколки стиха, он распадался просто под этим гигантским напором. А я, видя все это, не мог решаться тащить его к прописям стихотворства [...], ибо явственная трагедия Бори была не в трудностях со стихом, а в одиночестве непостижимого для окружающих содержания, за которое я только и хватался, умоляя его не слушать никаких злоречий, а давать свое во что бы то ни стало."



tec_tecky: (FVE_Orange_Close)



R.Kelly Genius

Body so fit and soft
I can't wait to turn it on
You got me like la la la la la baby
It's how you make me feel baby

I can feel your body floats (но Бенедикт здесь сказал flowers)
While I'm kissin on your breasts (но Бенедикт сказал thighs)
You got me like la la la la la baby
Anticipation's so crazy

I'll be good to you
Promise will make good love to you... promise (но Бенедикт сказал Promise while making love to you… promise)
Go to sleep and when we wake up
I'mma hit that thing again... promise

Перевод

Твое тело такое спортивное и нежное,
Я не могу дождаться, когда я заведу его.
Ты заставляешь меня петь, крошка: ла-ла-ла...
Вот что у меня из-за тебя на душе, крошка.

Я чувствую, как переливается твое тело,
Когда я целую твои груди.
Ты заставляешь меня петь, крошка: ла-ла-ла...
Предвкушение сводит меня с ума.

Я буду ласков с тобой,
Обещаю отдать тебе всю свою любовь... обещаю.
Засыпай, а когда мы проснемся,
Я снова возьму тебя... обещаю.



Profile

tec_tecky: (Default)
tec_tecky

December 2014

S M T W T F S
 123456
78910111213
14151617181920
21222324252627
282930 31   

Syndicate

RSS Atom

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Sep. 23rd, 2017 09:45 pm
Powered by Dreamwidth Studios